Лунная глаукома / Анатолий Ульянов

Живу двуглаво. Два сердца терзают меня, два вздорят начала. Посреди Манхэттена – пылающая сфера революционных надежд: брызжут щепки, под зонтами – жидкие кристаллы экранов, в лужах – свёртки с мечтателями. Сердце одно, – романтично, – хочет проникнуться к стачке, влюбиться в мечту о кострище. Но тут же является критик: во всём ему найдётся блядь, и аргумент против любой толпы.

Ни одно из сердец не предпочтительно, и никуда мне не деться от грусти. “В грусти отзывается вечность, закованная в конечное. […] Никогда человек не делается так способен к принятию истины, как в грустном, страдательном расположении духа”, – пишет Михаил Бакунин. В этих словах и нахожу отраду.

Существует множество способов найти утешение в иллюзиях – так, в конце концов, легче. Но раз уж довелось нам жить песчинками на фоне вечной темноты, то почему бы не глядеть в неё с достоинством широко распахнутых глаз?

Сочувствуя протестующим, я неоднократно посещал их лагерь в Zuccotti Park, где, надеясь на чудо, гулял. Мне хотелось очароваться, ослепнуть, впасть в общую страсть. Но я по-прежнему видел и мыслил, а посему держался в стороне от стада.

Балканы оставили след. “Je suis comme une былинка в поле”. Прожив два года в вакууме Софии, укушенный вампиром, и усугубившийся в своём отчуждении от всякого коллектива, я теперь обречён на роман с одиночеством ночи, и принадлежу роду лунных безумцев, да так, что хочется мне превратиться в лес – стать опушкой.

Ложиться с петухами значит жить в ином мире. Позади – мгла, впереди – мгла, настоящее – сон. Бывает, открываются врата, и слизень моего распадающегося сознания отхаркивает остаточных демонов бывшей культуры: вдруг, разражается блатняк, и мчится на рэйве забытый кортеж: “Это шум друзей весёлых, это танцы возле ёлок…”. Осколки прошлого звучат и уходят, освобождая место новому дню.

Переживая метаморфозы, я прославляю оборотней. Эмиграция – это божественная комедия, происходящая на девяти кругах реальности. Многие умирают чаще, чем рождаются. Повседневность странника – это череда смертей и воскрешений.

Последнее время мысли всё чаще справляются о языке. Мой русский уже вступал в синтез с украинским и болгарским. Теперь его плавит английский мутаген. Как же всё таки убоги филологи, утверждающие святыню неизвестного мне “чистого” языка, и как же сладко “засорять” утопию этого мертвеца инородными причудами.

Язык – покорная вдова. Он жив лишь в замутнении субъектом. А если разлагается вдали от колыбели, то я надеюсь поскорей достичь момента, когда мои слова утратят связи со смыслами, и я стану птицей: буду не говорить, но издавать звуки; писать и не значить, как дождь или улитка; буду спокойной, тихой красотой.

4/10/11