Жжёный сахар / Анатолий Ульянов

Если полюбить непогоду, то природа будет сообщать тебе только хорошие новости. Сплошь хорошего, однако, тошнотворна. Калифорния мучит меня своей приторной жизнерадостностью. Под карамельными улыбками трещат от ужаса люди. Но небо-то синее, ухмыляется, – толком и погрустить не получается. Здесь, посреди вечного лета, мне становится ясно, что рай был выдуман мазохистом.

Страшнее смерти только счастье. Всё в нём исполнилось, и потому не нуждается в рассказе. В счастье, как и в гробу, нет интриги. Счастливым можно быть только молча. А раз уж открываешь рот – значит страдаешь. Вот и я – это боль. Смотрю на свои мохнатые руки и в глазах у меня зеленеет – кажется, лес простирается: чаща – повсюду, и мох под ногами, от дыхания – пар образуется. Ну и где такое взять в Южной Кали? Разве что ночью, на заснеженном пике. Так-то здесь ничего не остаётся, кроме как становиться рептилоидом: перебегать из тени в тень с холодной кровью; быть красивым и равнодушным в очереди из таких же актёров.

Всё это время мне казалось, что люди, использующие понятие “рептилоид”, шутят, и только недавно до меня дошло, что НЕТ. Так я узнал, что “у гомосексуалистов рождаются крокодилы”, и какую молитву полагается читать в таких случаях. Молитва меня не интересует – мне бы приворот… У меня ведь теперь перед глазами стоит мужчина, у которого отошли воды, и вот уже показывается кончик крокодильего хвоста. Мужчина – красивый, простой. У него дёргается веко, словно некая сила, которую он не может контролировать, флиртует со мной. Главное не перепутать оргазм с эпилепсией. Так я себе говорю, очаровываясь неврастеником.

Хочется, бывает, возразить, проснуть человека, рассмеяться с ним вместе над верой в то, что торчащий из задницы кончик крокодила способен кого-либо обесчеловечить. Однако отбирать у людей их глупость – жестоко. За что они тогда будут хвататься, когда реальность снова не поместится в предрассудки?

Видел, как бездомный превратился в собаку – стоял на площади и, вдруг, залаял на прохожих. Все шарахнулись, кто-то взвизгнул, и только девочка с синдромом Дауна заулыбалась – спешит к “псу”, и вся сама – щенячья нежность. Родители в ужасе – тянут её назад, а она всё к нему да к нему. Напомнила мне мою соседку – кривая и горбатая, она передвигается по коридорам на четвереньках, мычит, стенает, воет по ночам. Я ей однажды улыбнулся, “Здравствуй” говорю, а она меня взяла и обняла – и тоже так нежно, как взбитые сливки. Семья сбежалась, извиняется, а я понять не могу за что – давно меня так не обнимал никто. Словно я не незнакомец, а роза. Я в ответ её горб обхватил, поглаживать начал, но тут уж все прогнали всех.

Жалко. И себя, и пса, и нежную эту горбунью. Даже фашистов. Хотя нет – фашистов, пожалуй, не жалко. Трудно сочувствовать тому, кто желает тебя уничтожить. Фашиста можно эстетизировать, наслаждаться его мундиром и начищенными сапогами, но с ним нельзя договориться. Всякий договор требует наличия другой стороны. Фашизм её исключает. Ничто в нём не желает перемен. Стоит похлопать его по плечу, как из его штанов вываливается якорь. А вместе с ним и тысяча объяснений, отчего в жизни всё – запрет. Тело не для радости – вот итог фашизма.

В зеркало смотришь – замечаешь, как из дальнего угла комнаты к тебе смерть подкрадывается, сразу становится ясно, что тело – оно для любви. Потому что заканчивается. И вот уже испуганный человек спешит либо в церковь, либо в спортзал, просит у бога отсрочки, про диеты читает. Но нет такой щели, куда бы не могла дотянуться коса. Как только в шуме ветра слышишь стук костей – всё, пакуй чемоданы. Цепляться за тело – без толку. Остаётся проживать его сполна – пока оно есть, чтобы потом не спрашивать себя: а зачем оно было?

Всё замечательно тем, что не вечно. Радость находит своё отражение в грусти, и лишь тогда существует. Непогода нужна, чтобы понимать – всё в порядке, это ещё не тот свет. Страшно ведь протянуть палец к небу и обнаружить, что это крышка гроба – скрестись в неё, пока воздух не кончится… жуть. А с другой стороны – именно потому, что жуть – мне есть, что терять, и, значит, любить. Калифорнийское лето убеждает меня в том, что зима обязательна. Без её холода не оценить тепла. Так же и с жизнью – свою ценность она обретает на фоне могилы.

8/04/16