Адэ и Ад / Анатолий Ульянов

Руки Адэ похожи на гигантских пауков. “Слишком большие для девушки”. Вздор! Чем больше пауки, тем шире глаза тех, кто на них смотрит. И, значит, тем лучше. Эти ручища мне потому и нравятся, что их ковшам свойственна грация. Адэ могла бы проложить тоннель к ядру земли, как крот. Ну или забраться на вершину скалы, как тропическая лягушка. Вместо этого она плавно парит пауками в пространстве – замечает, что я не могу оторвать от неё своих глаз, и смеется, высунув малиновый язык. Уже в следующий миг ей пора – на прощание она хватает меня своими длинными пальцами: такими длинными, что, кажется, ими можно связать свитер. Пока автобус с Адэ отчаливает в Сан Франциско, словно гроб в крематорий, я думаю о её красоте, и том, что эта красота неочевидна. Она то выглянет, то снова спрячется в моментах: тональности смеха, пластике движений. В этой красоте есть интрига – нечто, что ускользает, и что можно преследовать. Нечто, с чем я только что распрощался.

Прощание с красотой вызывает у меня куда больше эмоций, чем вести о запрете выставки или абортов. Я больше не могу испытывать страстей по поводу очередной выходки русского человека. Произвол так глубоко въелся в его порядок вещей, что уже стал обыкновением, и больше не кажется вопиющим. Как и не кажутся вопиющими головы, отрезанные боевиками Исламского Государства. Эти головы возмутительны. Но также – ожидаемы. Или, быть может, русский человек когда-либо бывал другим? Откуда взялось допущение о его цивилизованности?

Спорить тут не о чем: обнажённое тело ребёнка – прекрасно. Как и всякое прочее обнажённое тело, торжествующее своим естеством над одеждой. Тот, кто не кровоточит раз в месяц, и в ком не может поспеть ягода человека, не должен определять, смывать или не смывать в унитаз её мясной початок.

Так или иначе, я не в силах говорить об этом с былой участностью. Проблема русского мира в том, что даже оппонируя его порядкам ты опускаешься на его уровень. Я вижу в этом угрозу ожирения мысли. Сама необходимость объяснять, что аборт – это гуманизм, не сулит ничего, кроме сомнительного удовольствия расчёсывать людоеда. Снова интересной шевелюра его жизни станет тогда, когда он, наконец, решится вздёрнуть своего патриарха на кремлёвских колокольнях – вот о каком аборте интересно помечтать. В конце концов, гуманизм – это стул, обтянутый кожей диктатора.

“Ты злишься, потому что красота мимолётна, – пишет Адэ из автобуса. – Но эта же мимолётность делает её ценной. Не трать своё время на злость. Не оглядывайся. Да, впереди нас ждёт смерть, но перед смертью – море красоты”.

11/10/16