Based in Sydney, Australia, Foundry is a blog by Rebecca Thao. Her posts explore modern architecture through photos and quotes by influential architects, engineers, and artists.

Эгоизм и революция

1 Обсуждая волну протестов, охватившую США в связи с полицейским произволом, мои друзья говорят о невозможности революции. В качестве главной причины называется отсутствие солидарности, мол, "людей слишком многое разделяет". Даже могучие коллективные идентичности на почве нации, идеологии или расы, – идентичности, с помощью которых мы объединяемся в значительные социальные образования, – разобщают нас на более глобальном уровне, поскольку исключают из этих образований всех, кто не соответствует их критериям объединения: создавая "французов", мы автоматически создаём и "не французов".

Ещё недавно мне казалось, что, покончив с коллективными идентичностями, индивид освободится от идеологического изоляционизма, прекратит ненавидеть Другого, и, наконец-то, сбросит с себя оковы старого мира. Однако американское общество демонстрирует, что проблема – сложнее, и хотя коллективные идентичности являются ущербным пережитком прошлого, между механикой коллективизма и механикой индивидуализма нет принципиальной разницы.

С одной стороны, индивидуализм является условием реализации личности, с другой – атомизирует и, следовательно, тоже разобщает людей. Если национализм расчленяет мир на сотни изолированных народов, то индивидуализм расчленяет его на миллиарды изолированных субъектов. Иными словами, разгоняя людей по вольерам воинственных “Я”, прогрессивная диктатура предотвращает солидарность столь же успешно, как и её более примитивные предшественницы.

Проблему эту невозможно решить посредством этического упрощения – просто убрав "плохой" индивидуализм, и ввергнув людей в очередную коллективную сознательность. Без личности общество, как известно, превращается в однородный строй. Единственная возникающая в его массах солидарность – это солидарность стада, отчаянно ненавидящего всё, что пасётся на цепи другого цвета.

Удивительно, но стадо характерно и для глубоко индивидуалистичных западных обществ. Либеральная толпа – аутична по своей сути. Индивиды присутствуют, но не коммуницируют между собой – в коммуникации пребывают скорее их вещи и статусы; сугубо символические репрезентации, выражающие не личность, но класс. Объединяющей социальной практикой выступает потребление, посредством которого индивид формирует свою идентичность на территории единого государства-супермолла. Это может быть как буквальное потребление товаров и услуг, так и потребление идей и взглядов, артикулирующих конкретное “Я”. В широком смысле, это потребление знаков. На выходе получается гражданин, замкнутый за символической скорлупой, существующий исключительно в пределах себя, и по-прежнему неспособный к солидарности, ведь Другой – это не Я.

Является ли это следствием эксплуатации индивидуализма авторитарной властью, или это нечто, что содержится в самой природе индивидуалистического мышления? Возможно ли вообще быть “вместе, потому что мы – разные”, или это – утопия?

Левая мысль предлагает утверждение “Я – это Другой”, надеясь таким образом устранить границы между людьми. Правые действуют иначе – они устраняют "Я" как таковое. Другой в их представлении – враг, стоящий на пути Великого МЫ. Что интересно, и левые и правые исходят из представления, что общность и эмпатия возможны только между единомышленниками. Оба идеологических лагеря производят крайне враждебный личности коллектив. Либерализм во всей этой истории оказывается самым хитрым и жизнеспособным, поскольку умудряется предоставить личности ровно столько пространства, сколько необходимо, чтобы она оставалась безопасной для правящего режима. Протест вписан в механизм контроля. Под строгим надзором полиции толпа сжигает патрульную машину, и расходится по домам с чувством выполненного долга, и готовностью к Black Friday.

2

"Как объединиться для решения фундаментальных проблем, не растворившись при этом друг в друге?" – вопрос, который волнует сегодня всех, кто чувствует удушье. Ответ, как это ни парадоксально, лежит в плоскости развития эгоистического чувства. Наше Эго является могучим средством революции постольку, поскольку в основе всякой борьбы лежат сугубо эгоистические соображения: революция необходима не для того, чтобы сделать мир "свободнее", "справедливее" и всячески "лучше" для всех, но затем, чтобы улучшить среду обитания для себя. Это лишь из кокетства и ханжества мы говорим, что революция – ради свободы. В действительности её императивом является эгоистичная борьба за власть, что, впрочем, никак не компрометирует эту борьбу. Революция несёт в себе не улучшение, но встраяску с надеждой на то, что из хаоса, помимо трупов, вывалится какой-то приятный сюрприз вроде поэзии Маяковского или полёта в космос.

Утрата интереса к революционности у старшего поколения только ещё раз подчёркивает, насколько существенную роль в нашем мировоззрении играет эгоизм. Эта утрата объясняется не столько тем, что с возрастом мы "становимся умнее", сколько с осознанием приближения смерти: "Зачем бороться, если я всё равно не успею насладиться новым обществом? Уж лучше есть балык сейчас".

Сознавая революцию как шкурный интерес, мы приходим к пониманию, что её претворение требует мобилизации масс, и, следовательно, солидарности эгоистов, эксплуатирующих свою сумму. Другой – это медиа. Революция не может быть успешной по своей сути, если в её основе стоит интерес не человека, но коллектива. Революции во имя народа лицемерна в своём парадном альтруизме и всегда заканчиваются одинаково – гильотиной. Но что если взглянуть на революцию как на чисто экономическую ситуацию – своего рода договор об обмене услугами с целью повышения личной выгоды в результате изменения политических обстоятельств? Столь прагматичный подход лишен романтики народного мятежа, но в гораздо большей степени соответствует тому, как мыслит живой человек: всякое людское деяние происходит так или иначе "для себя".

Тут, правда, стоит отметить, что либерализм сознаёт возможность революционных рецидивов у эгоистического индивида, и потому всеми силами старается связать формирование личности через потребление с её потребностью в комфорте. Нам нужны вкусные булки и чистые улицы, потому что и то, и другое – приятно, а удовольствие – верховный смысл жизни. Комфорт в капиталистическом обществе зависит от исправной работы рынка. Революционный пожар, в свою очередь, представляет угрозу для теплоты седалища, и вот уже мы обнаруживаем себя в терзаниях: с одной стороны, имеется порядок и наше относительно терпимое положение в нём, с другой – попытка улучшить это положение неизбежно влечёт за собой дискомфорт. Кроме того, а ведь может стать и хуже. Как же быть?

Необходимость революционной встряски неоспорима постольку, поскольку количество легальных ходов в рамках системы ограничено. Каждый из них – предопределён самим её дизайном. Авторитаризм не создаёт обществ, в которых заложен механизм устранения авторитаризма. Выход всегда в трансгрессии.

Решением дилеммы революции как дискомфортного эгоизма является жадность – ещё одно замечательное качество, прошитое в самой нашей матрице. Нам никогда не бывает достаточно. Лучшее – враг хорошему, но действительно лучшее лучше хорошего, и потому мы всё равно дерзновеем ему на встречу, рискуя потерять "что есть". Если бы было иначе, мы бы не отправлялись в дальние плавания и не искали бы счастья в неизвестном. Борьба с порядком вещей необходима нам не обязательно потому, что этот порядок так уж чудовищен, но потому, что удовольствия может быть больше, а жизнь – слишком коротка, чтобы не рискнуть его заполучить. Если какая-то революция и может быть искренней, то разве что та, которую совершают самовлюблённые жадины и эгоисты.

Серебряный тролль

Ночные одуваны