Based in Sydney, Australia, Foundry is a blog by Rebecca Thao. Her posts explore modern architecture through photos and quotes by influential architects, engineers, and artists.

Террор и революция

Вопросы в духе “стоит ли свобода крови?” не могут иметь универсальных ответов, как и борьба – универсального метода её ведения. Всякая революция происходит в собственных обстоятельствах и опирается на реальность своего момента, в котором совершается то или иное действие. Кровавый террор большевиков и сатьяграха Ганди отличались друг от друга по форме и содержанию, но были в равной степени успешными революциями. Здесь нет правильного или ложного выбора. Есть просто выбор. Я – сторонник мирного сопротивления, которое часто путают с пассивным протестом. В действительности, мирное сопротивление – это череда направленных и весьма агрессивных действий, которые призваны обеспечить революционный результат с минимальным кровопролитием. Чёрное движение во главе с Мартином Лютером Кингом не имело ножей и винтовок, но успешно захватывало общественные структуры. Его активисты исповедовали мирный протест, несмотря на то, что в их дома кидали бомбы. Как и движение Ганди, движение Кинга одержало победу, хотя оба лидера были убиты вместе со множеством своих сторонников. Кубинская революция, с другой стороны, тоже победила. И Че Гевара тоже мёртв. В чём же разница?

Разница в методе, а метод – это вопрос идеологии и тактики. Кто-то способен побеждать без крови, другой – не может избежать круговорота насилия, когда рядом гибнут люди. И тот, и другой боец обладает доводами в пользу своего метода. Так или иначе, ни мирный протест, ни тем более вооруженная герилья не исключают человеческих жертв. Остаётся вопрос к самому себе – готов ли я забирать и отдавать жизнь?

Борьба должна исходить из имеющихся ресурсов: соответствовать как своим обстоятельствам, так и человеку, который её ведёт. Не всякая революция однородна – мирный и вооруженный протесты могут образовывать парадоксальные симбиозы, когда одни группы активистов стреляют, а другие – нет, но и те, и другие – участники единого революционного процесса. Бывает и так, что мирный протест становится невозможным. Это, в каком-то смысле, поражение революции, поскольку террор не является медиа прогресса. Террором можно перезагрузить, обнулить или отформатировать систему, но только не предложить нечто качественно иное глобальному варварству. Террор всегда консервативен. И всегда – шаг назад, капитуляция гуманизма. Мы можем пожертвовать некоторое число жизней, чтобы свергнуть преступный режим, но наевшись ментовских лиц, мы уже вряд ли будем годным материалом для преобразования общества.

Важно преследовать цели революции, а не её врагов; ежесекундно стремиться к миру как условию удовольствия. Тот, кто совершает революционное насилие, становится декадентом – да, он хоронит старый мир, но вместе с ним хоронит и себя, обретая трагичную исключённость из нового времени. Согласие на революционное насилие – это согласие на революционную жертву. Герой войны – мертвец даже тогда, когда остался жив. И доживает он остатки своих дней под воздействием опиатов мистической славы, которая, впрочем, едва ли позволяет забыть глаза мёртвых соратников и убитых врагов.

Фундаментальные перемены нельзя навязать, к ним нельзя склонить оружием. Они требуют добровольного утверждения в общественном сознании; совершенно иных коммуникаций и температур, чем те, что доступны в ситуации отрезания головы депутата. Такое отрезание, бывает, создаёт пространство для претворения новых культурных реальностей в будущем, но этим претворением не могут заниматься те же люди, которые вчера занимались полевым трибуналом и производством коктейлей Молотова.

Так или иначе, человек – это борьба. Какими бы ни были твои метод и цели в конкретной ситуации – с кровью или без крови, за прогресс, или возвращение в первобытное состояние – борьба является условием развития. Борьба не героична. Она функциональна. Её цель – перемена. Всё живое стремится к трансгрессии. Превозмогая себя, мы достигаем новых рубежей. И только мёртвые не протестуют.

Крымский крысис

Мы здесь власть