Based in Sydney, Australia, Foundry is a blog by Rebecca Thao. Her posts explore modern architecture through photos and quotes by influential architects, engineers, and artists.

Газашвиц

В истории с Израилем и Палестиной наиболее деструктивным мне кажется ханжество, которым пронизана политическая риторика участников и комментаторов этого конфликта. Над водопадом крови поднимается пар высоконравственных сентиментов: своя земля, нация, святыни… Здесь же – взаимная убеждённость в генетической ненависти врага. Враг a priori виновен во всём. Враг заслуживает смерти. Однако, стремление к национальному государству и монополии на святыни не должно полагаться достойной причиной для этнических чисток в 21-м веке. И нация, и святыни – это, всё таки, фантазии реакционного ума; сказки, которыми мы окружаем наше участие в эволюционной оргии.

В основе возвращения евреев на историческую родину лежит консервативное сознание. Интерпретируя его доводы, мы неизбежно столкнемся с национальной мифологией. Поскольку возвращение евреев в Израиль было спровоцировано нацизмом, основанным на религиозном анти-семитизме как ненависти к еврейскому народу за убийство Христа, такое возвращение – компульсия, обещающая евреям искупление вины за убийство бога. По сути, это расправа над самим историческим источником анти-семитизма. Вернуть свои земли и уважение к брошенным святыням, значит простить себя через бога, и одержать реванш над Гитлером. Реванш, необходимый, как может показаться, чтобы залечить рану геноцида, покончить с терзаниями.

Всё происходит в религиозном трансе, но по большому счёту – одна группа людей заняла территорию, где на тот момент уже жила другая группа людей, и принялась выживать. Можно долго рассуждать о качественных различиях конфликтующих групп, замерять черепа, смотреть в зубы, и спорить о том, кто больше заслужил своё право на жизнь, но это не меняет сути происходящего – люди едят людей. И хотя пожираемые кусаются в ответ, а иногда и вовсе бросаются, как загнанный зверь, в последний, отчаянный рывок, – земли и братьев у них становится всё меньше. Мораль служит красивыми опахалами на церемонии жертвоприношения.

Оправдывает ли потребность в национальном чувстве и власти над территориями, где некогда жили твои предки, десятилетия сирен, взрывов и озлобленных трупов? Для кого-то, наверное, да. И, всё же, многие находят такое оправдание неудовлетворительным. В первую очередь, 80% мирных палестинских жителей, которые исторически оказались не в том месте, не в то время.

Пребывая под кайфом этической сказки про национальный генез и святыни, человек действует не в соответствии с обстоятельствами реальности, но руководствуясь моральными импульсами и культурными галлюцинациями. В них дети с закатившимся глазами и черными дырами в головах уже не кажутся невозможной ценой для воплощения чего-то большего, чем человек.

Я не знаю, что может заставить народы Израиля и Палестины свергнуть свои националистические правительства и отказаться от религиозного фундаментализма, но убеждён, что одним из важнейших шагов на пути к этому является вербализация Израилем своего реального императива: “Мы пришли на землю, которую считаем своей, и не остановимся до тех пор, пока последний атом Газы не будет еврейским”. Либеральные моралисты, конечно, осудят такое заявление, ведь оно предполагает геноцид палестинского народа. Однако такое заявление необходимо для того, чтобы вскрыть проблему, и начать работать с ней, а не её карамельными отзвуками; без призрачных нравственных оправданий, без ханжества и вранья. Без вуали.

Вся смерть и громкие слова – ради предметов религиозного поклонения. Ради прошлого и вымысла. Ради грёз. В действительности, бога – нет, но есть Дарвин. Спасаясь от большего хищника, еврейский народ бежал на другой камень под солнцем, и стал большим хищником для кого-то другого. Культура, пережившая Дахау, создала Газашвиц. Жертвы нацизма вернулись на родину во всех смыслах пораженными вирусом нацизма.

В геополитическом смысле, сегодня только избранным народам позволительно вторгаться на земли, где уже кто-то живёт, и брать там своё. Всякий же, кто этому сопротивляется в меру своей культуры, маркируется террористом. Я не испытываю симпатий к Хамас, равно как и не питаю иллюзий в отношении травоядности исламского радикализма, но задаюсь вопросом: возможна ли справедливость при двойной морали?

Решение конфликта лежит в гуманитарной плоскости. Именно там его следует искать, если человеческая жизнь, кому бы она не принадлежала, полагается фундаментальной ценностью прогресса. Вместо того, чтобы капитулировать перед Традицией, мы можем использовать культуру как интерфейс для редизайна действительности. Поскольку работа этого интерфейса опирается на символы, символическое, – сам наш язык, – должен освободиться от этических метафор, и заговорить о реальности непосредственно.

Коктейльные гробы

Волки в европейских шкурах