Зачарован мышлением Meghanne Barker — чего только нет в её книге Throw Your Voice (2024). Антрополог по образованию, Баркер провела несколько лет в Казахстане, изучая детский интернат и кукольный театр, где ставят «Каштанку». Всё это она сшивает в своих размышлениях об оживлённой подвешенности (suspended animations): подобно Каштанке, дети теряют дом, и оказываются в институциональном междумирье. Здесь их готовят к возвращению в семью. Но кто? «Временные мамы» — незнакомцы, играющие роль хозяина Каштанки. Они-то и ведут детишек в кукольный театр — на постановку «Каштанки»: смотреть историю про потерянный и найденный дом; одиночество и надежду; «светлое будущее», чьи мечтательные трупы покрывают всю сплошь постсоветского пространства.
Дети интерната играют в аффективно и семиотически заряженные игры: мама-коза уходит, волк похищает козлёнка, испуганные козлята ждут маму — прижимаются спинами к деревьям и замирают в состоянии ожидания родительского спасителя. Это рифмуется с политикой Назарбаева: отложенными демократическим переменам, чья будущность полагается детям. Их замершие тела служат метафорами политики подвешенности, перманентного откладывания «светлого будущего» на потом.
Оторванность ребёнка от дома помещается в контекст исторического прошлого Казахстана с его переселениями и депортациями. Настоящее замирает как территория подготовки к восстановлению дома: например, посредством ревитализации национального языка и идентичности. Что наталкивает на размышления об идеологически заряженном менеджменте потери через «обнадёживание». Дети ждут и надеются на встречу с Мамой. Каштанка – на встречу с Хозяином.
Анализируя отношения власти, Баркер замечает игру детей с куклами, детей как кукол в руках опекунов, кукол в театре — в руках кукловодов, которые сами являются куклами своих предшественников: последователями традиции управления и вдыхания жизни в меланхоличный, замерший объект. Для Баркер, впрочем, эти ассиметричные отношения не однозначны: кукла не является пассивной марионеткой, но и творит собой фигуру кукловода.
Кукловод вдыхает жизнь в Каштанку. Родители вдыхают в детей свою ностальгию и надежду на лучшее будущее, которое им уже не прожить — делают ребёнка куклой своей жизни, агентом доживания.
Фигура ребёнка, нуждающегося в родителе, оказывается фигурой политической онтологии. Лица этой фигуры милы, а тела — хрупкие — их хочется приласкать, защитить, позаботиться о…, проконтролировать их тоску.
Кукольный объект раскрывается в качестве средства медиации общественных отношений. Но также — как существо страха, над которым нависает не только обещание возвращения домой, но и вероятность, что возвращение никогда не случится. Что дом и мама потеряны навсегда. Что ты – провал, плохой, не нужный родине ребёнок.
Голос, внимание, тепло – всё это не принадлежит одному материнскому субъекту, а распределяется как труд по сети родительских акторов, творящих собой коллективную мать интерната. Так мать превращается в куклу, «оживлённую» трудом часто невидимых людей за «сценой». Близость предстаёт вязью коллективных действий.
«Дом надежды» делает чужое родным, узнаваемым, своим – производит доверие, привязанность, интимность. И в то же время диктует как всё это «правильно» чувствовать, и какое будущее считать желанным. Баркер разглядывает в этом хронотоп: история о Каштанке, игра в потерю и спасение, история о тяжёлом прошлом и светлом будущем ребёнка и Казахстана служат сюжетными машинами – механизмами организации реальности во времени, способом подчинить её хаос понятному и воспроизводимому нарративу, стать кукловодом куклы жизни. Идея готовящегося возвращения становится организующей временной логикой. Аналогичной тем, что были взяты на вооружение другими «бывшими республиками», живущими часом счастья, которое всегда впереди — надеждой как технологией терпения в состоянии распада и подвешенности. Эта надежда помогает вытерпеть тревожную неопределённость повседневности.
В этой связи, Баркер выделяет три процесса анимации интимности: displacement: передачу голоса кукловода кукле, материнской заботы — институции, надежды на будущее — ребёнку как «носителю потенциала»; destrangement: «освоение» чужого и странного — превращение незнакомой тёти в «маму», а интерната в макет и репетицию будущего дома через игру, заботу, привычку и слово; projection: когда воображение ребёнка вдыхает маму и дом в новые объекты, зритель наделяет куклу душой, а государство общей идентичностью всех граждан. Проекция превращает объекты в «значительных существ». Грань между контролем и заботой размягчается. И то и другое воспринимается «правильной историей спасения».
В общем, книга Баркер — это сочный цветок, вдыхая который можно раскудрявливать серое вещество и постигать постсоветское состояние потерянности, надежды и родительского призрака, который всегда с тобой, всегда недосягаем… как и отложенное будущее, где всё и у всех получилось. Гаф-гаф!