Признаюсь, я с трепетом отношусь к слову «общественный» в статусе Университета Калифорнии. Не потому, что оно делает левиафана этой институции чем-то принципиально иным — в США «общественный» ВУЗ является такой же частью рыночной машины, как и прочее всё; за словом «public» скрывается не столько государство, сколько ещё один набор частных семейств и доноров науки — конкретные интересы и взгляды. Это, однако, не мешает мне видеть в самом понятии «public» проект «социальной академии».
Будучи частью общественной институции, я сознаю себя общественным учёным, и считаю своим долгом работать в интересах общественности. Нахожу зазорным прикрываться идеологией мнимой «объективности» и «нейтралитета». Подобно фракталу, всякий институт капитализма пронизан его противоречиями и антагонизмами. Вот и академия — поле битвы: «с» вампиром или «за» него.
Конечно, «общественный» статус определяется не словом, а практикой. Можно быть общественным учёным в частном ВУЗе, и придворным звездочётом в государственном университете. За такими словами как «наука», «учёный» и «академия» может прятаться всё, что угодно, но ничего, что следует слепо принимать «на веру» как «авторитет». История моих дисциплин — антропологии и славистики — кишит примерами служения империи: вслед за винтовкой заходит учёный — иногда вместе с ней, иногда до неё...
Академия — это не просто место производства знаний. Это и место производства того как, кому и что «полагается» знать. Я здесь и дома, и в тылу врага. Радуюсь коллегам, которые ценят неоднозначность и мыслят критически. Но также замечаю, что на каждого такого приходится сонм оппортунистов, сбежавших от «тоталитаризма», чтобы обсуждать деколонизацию за бокалом вина, которое им подаёт индигенная девушка; заворачивать имперскую экспансию в «дискурсы о демократизации», ведомой кем-угодно, кроме демоса. Именно поэтому я говорю о существовании двух академий: «общественной», чей труд служит эмансипации, и «эскортной» — придворной, производящей подданных.
Многих работников системы науки и образования беспокоит суть дела: как мы что-то узнаём и как учим тому, что узнали? Кто отбирает экспертов? Кто определяет, что считать аргументом и доказательством? Почему научные статьи пишутся на «птичьем языке» определённого класса и ссылаются на себе подобных? Как влияет на общество необходимость выбирать рыночно привлекательные темы для исследований? В какой диспозиции власти находится учёный и «объект» (например, бездомный), чей опыт он превращает в авторский материал? В конце концов, кем и для кого производятся знания?
Всё это — сложные вопросы, которые легко превратить в моральный перформанс или погром «поганых интеллигентов». Антрополог Чарльз Бриггз предлагает «разучиться», чтобы учить; распознать в экспертных структурах работу идеологической машины, и признать, что учёный и учитель являются полноценными участниками процессов производства и распространения власти.
«Разучиться» — это не просто критика порядка вещей. Это этическая и политическая пересборка практики производства и распространения знаний. Включение в научную работу новых способов думать и говорить. Бриггз — фольклорист, и потому политизирует в этой связи «фольклор»: не как песенки старинных трубадуров, а как современную, живую форму общественной коммуникации, показывая, что и экспертный консенсус, и «народные» формы живут в системах, которые сковывают движение мысли, воспроизводят неравенство, и делают одни голоса валидными, а другие лишними.
Никто не «над схваткой». Никто не «просто описывает реальность». Все её создают. Выбор метода, темы, языка… это политический выбор. И делать его необходимо сознательно, дабы не оказаться, «вдруг», придворным звездочётом, рационализирующим необходимость «освободить» неосвоенные территории и популяции.