Мовная омбудсмен Елена Ивановская: Русский язык равен наглости, такой вот надменности... Нейролингвисты должны изучить саму структуру, специфику этого языка. Потому что, замечали ли вы, например, такую закономерность, что мы действительно легко усваиваем русский, да? Переезжают [русскоязычные дети] во Львов, и уже дети Львова начинают разговаривать на русском, а не наоборот. Вот эта вирусность...
Янина Соколова, ведущая: Я знаю почему так. Это язык силы. Зачастую, когда вот эти оккупации русскоязычные возникают в среде наших детей, они себя позиционируют нагло и языком силы. И когда есть язык силы, все остальные подчиняются.
Ивановская: Русский язык, его структура вертикальная. Украинский язык имеет горизонтальную структуру — то есть [строится] на взаимодействии, на гражданском каком-то таком... ну, на договоре... Ну даже синтаксис другой. А тут [в русском] — приказательный, директивный. И, следовательно, это тоже имеет значение.
В этом диалоге собеседниц с русскими фамилиями примечательна не столько конструкция "язык силы" (хотя и она тоже), сколько нарратив из области социальной иммунологии: бежавшие от войны "эти" русскоязычные дети представляются носителями вируса, который заражает "наших" украинских детей. Следовательно, русскоязычные дети из других регионов Украины "не наши". Их наглость выражается в том, что они сохраняют свои особенности и говорят на родном языке. "Наши" же дети лишены агентности. Они подчиняются "вирусу", становятся отравленными и испорченными. Вина за это лежит на носителях "заразы" — "лишних людях" с передовой столкновения империи и нации.
Это — риторика патологизации Другого, формулирующая основания для исключения и насилия. То, что люди, выражающие такие взгляды, могут занимать государственные должности, быть ведущими телевизионных эфиров, получать зарплаты и не нести никакой ответственности за травлю соотечественников говорит о том, что в Украине подобные высказывания носят системный характер и являются вариантом нормы.
Диалог воспроизводит языковую идеологию, связывающую структуру языка с моральными и политическими характеристиками его носителей.
Характерные для дискурсов ненависти эпидемиологические метафоры (язык-вирус), кодируют русский язык как индекс агрессии, наглости, авторитарности. Разговор о языке как вирусе становится разговором о людях как патогенах, подлежащих изоляции, исключению, истреблению.
Одним из свойств такого разговора является фрактальная рекурсия: борьба государств воспринимается борьбой народов, и, в конце концов, переносится на внутренний уровень — региональные особенности украинского общества стираются и помещаются в контекст исторической борьбы Вечной Украины с Вечной Россией. Украинские дети, лишившиеся домов, и бежавшие от ужасов бомбёжки, объявляются токсичными оккупантами — аналогами русского танка.
Это опасное и безответственное разжигание этнической вражды переводит языковое различие в категорию экзистенциального конфликта и не имеет иных перспектив, кроме общей войны и общей смерти.