Одним из ключевых вопросов моего исследования ненависти и насилия является травма, которую получает солдат на войне.
1
Нас не растили убийцами. Люди, воюющие сегодня, выросли в новой атмосфере: с акцентом на ценности жизни и индивидуальности; избавления от "токсичной маскулинности" и других "пережитков прошлого". Допускаю, что нынешняя война может быть более травматичной для нас, чем для человека середины 20-го века.
Так или иначе, процесс становления солдата не сводится к ненависти и насилию в отношении дегуманизированного противника. Насилию и дегуманизации подвергается и сам солдат — человек, травмируемый войной. Чтобы всё это не становилось почвой для новых витков насилия, необходимо развивать инфраструктуру помощи солдату.
Уже упомянутая (https://t.me/dadakinder/2286) мною антрополог Джанет Макинтош выделяет три коммуникативных разлома между солдатом и гражданским населением.
1) Война сопротивляется вербализации: эксцесс, переживаемый солдатом на войне, трудно выразить гражданскими словами. Они работают в иных регистрах и моральных рамках. Травма мешает сложить опыт в нарратив. Память солдата часто представляет собой нелинейный поток вспышек и фрагментов. Это картинки, звуки, запахи, и телесные ощущения, а не готовые словесные рефлексии из книжки.
2) Сложность, однако, не только в том, что солдату трудно выразить свой опыт, но и в том, что гражданским трудно его понять как конкретную психо-сенсорную реальность передовой.
3) Проблема также в официальном дискурсе войны. Пропаганда натаскивает нас видеть в солдатах не людей, а героев — благодарить их за службу, возить по школам, устраивать ритуалы памяти. Эти жесты часто подменяют вовлечённость: способность просто выслушать человека.
В итоге, многие участники боевых действий замыкаются в себе и молчат о своём опыте, а если и решаются поговорить, то с теми, кто "был там" и понимает "каково это". Что, однако, не делает такого собеседника специалистом по работе с травмой.
2
Я верю в язык. В то, что средство, которое помогает расчеловечить человека, может быть использовано в обратную сторону — для его ре-гуманизации. В конце концов, разговор с терапевтом — это языковая практика. Бывают и другие. Например, арт-терапия — и, в частности, поэзия.
Рассказывать сложно. Вести дневник — сложно. Всё это требует сил и законченных мыслей. Форма выражения опыта через короткие обрывки-строчки — ближе к тому, как работает память и травма.
Военный язык подавляет индивидуальность. Поэзия её возвращает. Есть целые исследования солдатских стихов, где видно как интегрированные в строй юниты боевой машины восстанавливают свой голос или внезапно начинают писать об убитых противниках в человечных, а не канцелярских или оскорбительных выражениях.
Восстановление человечности противника ведёт к восстановлению собственной человечности.
Поэзия позволяет выходить за рамки "обычного" языка — говорить через метафоры, сенсорные образы, эмоционально. Через поэзию можно выпустить пар. Освободить накопившиеся чувства.
Когда это происходит публично — например, в форме поэтического вечера для ветеранов — гражданские становятся свидетелями солдатского опыта и травмы, и человеческой уязвимости. Это сближает. Скорбь обобществляется. Разделяется с ближним. Отрабатывается вместе. И это может помочь всем выбраться из пещеры со смертью.