1
Посмотрел "2000 метров до Андреевки". Рад, что досмотрел, потому что поначалу фильм показался мне милитаристской порнографией, построенной на чередовании сцен аффективного насилия и патриотической пропаганды. Однако, нота фильма изменилась, и это является его главным достижением — прорывом реальности в заведомо ангажированное высказывание. В итоге, это — честный документ.
Судя по интервью, режиссёры фильма (Мстислав Чернов и Александр Бабенко) считают, что сняли кино о героической борьбе за Родину. Не исключаю, что это — вынужденная поза. Так или иначе, за монтаж отвечала американская продюсерка (Michelle Mizner), и это видно...
Несмотря на старания авторов пофилософствовать, единственным голосом разума в фильме остаётся женский голос — голос матерей у гробов. Все мужское в кадре либо понтуется, либо кринжует, либо кричит что-то про "пидоров", "сосание хуя", и "еблю в жопу" — в общем, высказывается на глубоко волнующие всех мальчиков темы их межличностных отношений.
Отдельного внимания заслуживают позывные украинских патриотов: Гагарин, Фома, Хоттабыч, Кузя... маркеры, которые говорят о реальности нашей культуры в разы больше пресс-релизов Института национальной памяти.
Если отбросить орнамент, то это — фильм о бессмысленной войне и бессмысленных смертях. Нам показывают как, один за другим, гибнут в чистом поле молодые остатки украинского генофонда, прорываясь к селу, которого больше нет, чтобы водрузить на его черепках украинский флаг — пожалуй, самый мощный образ всего фильма: флаг на руинах, т.е., символ на трупе — в дымящейся пустоте, которая всё равно оказывается в руках у противника.
Честно сказать, считаю мразью всех, кто призывает продолжать эту войну не из окопа. Кто говорит громкие речи над гробами. Кто считает, что Украина, а не человек "понад усе".
2
Разве советское кино о войне — это что-то иное, чем украинские фильмы на ту же тему? Вопрос справедливый. Ответ: нет. Любая война сопровождается героическим эпосом. Сырая смерть невыносима, и должна быть культурно оформлена, чтобы обрести смысл. Отсюда — пафос священной жертвы, героика долга, нарративы броска на амбразуру... Всё это не исключает гениальных произведений.
Сегодня Победа как образ единственно правильной истории, — чего-то, без чего смерть солдата напрасна, — работает не только на уровне путинских нарративов, но и как часть украинского культурного кода — общей для региона теологии войны, возникшей после WW2.
Семиотика русско-украинской войны интертекстуальна. Корпус её неологизмов то и дело замутняется отсылками к "немецко-фашистским захватчикам" ("рашисты") и требованиями "не отступать и не сдаваться". Череда поражений соответствует известной исторической динамике вторжения, которое ждёт своего Сталинграда.
Это вынуждает задуматься о задачах военного кино: о том, что глорификация и комемморация предают свою цель, если не помещаются в рамку предотвращения, не становятся прививкой от войны.
Между военным фильмом и фильмом о войне есть принципиальная разница. Фильм о войне может быть только антивоенным фильмом. Военный фильм — только самой войной — её дискурсивным продолжением, которое не просто воспевает или помнит павших людей, но также отравляет новые их поколения идеей священной жертвы как приемлемой цены за Победу.
Впрочем, по мере развития технологий, средства регистрации реальности становятся всё более совершенными, и позволяют ей прорываться сквозь ангажемент. Именно поэтому фильм "2000 метров до Андреевки" удался — не как пропагандистский фильм, а как окно в реальный, ничем не героический кошмар, который не загнать в лирическую колбу.
И это, кстати, разница с советским кино. Советское кино говорит как надо помнить то, что было. А "2000 метров до..." показывает как есть. И это "как есть" затмевает "как надо", ломает героическую рамку и канон. "Слава нации!", повторяет кричалку солдат, и тут же оказывается у гроба с товарищами, в поле национальных флагов над могилой. Язык пропаганды трещит под наглядным фактом смерти, для которой нет сторон — только суммарный урожай.
3
"То есть, не стоило сопротивляться немцам?". Сам этот вопрос отсылает к другому времени и контексту — к Событию из общего кода, в надежде получить от параллели "правильный ответ". Инструкцию "как надо".
Когда я называю мразью тех, кто призывает наступать не из окопа — я критикую не сопротивление, а позицию тех, кто не станет наступать; кто не несёт риска за свои громкие речи над гробами; кто зовёт в эти гробы живых; и торгует пафосом за чужой счёт; романтизирует процесс отрывания ног и зарывания мечт.
В условиях демографического коллапса и полной зависимости от империй, "украинский национализм" — это не про суверенитет. И не про Европу, которая видит в украинцах нищих и расходных. Это про маску. Про циничное дискурсивное оформление культа смерти. Про ещё одну отсылку к прошлому, которого нет.
Ничто из этого не отменяет право человека защищаться. Однако между "войной до последнего украинца" и "капитуляцией" имеется спектр возможностей. Чтобы их разглядеть, необходимо определить, какие цели войны реалистичны и какая цена за них приемлема.
Мой текст — не про сдаваться или нет. Он про кино. И семиотику войны. Про знаки. Про язык. И как за всем этим подчас не видно человека.
Ещё он, конечно, про этику. Важно понимать, что когда ты призываешь "не отступать и не сдаваться", ты берёшь на себя ответственность за чужую смерть. Как по мне, это допустимо только в том случае, когда ты сам рискуешь своей жизнью. Иначе это просто обмен символическим капиталом за чужой счёт.