Тут некоторые дались диву, что я читаю Псалтырь. "Не боганулся ли?". Отнюдь! Просто меня всегда влекло письмо в режиме манифеста. И язык — умение производить им аффект, воздействовать на человека, быть властью.
Но зачем читать "религиозное старьё"? Потому что "старьё" служит окном в недра речи, и проясняет, как мы думаем и смотрим на мир.
Пример: фраза "Я ничего не знаю". Для носителя английского она может показаться странной. В стандарте не принято сочетать don’t с nothing — нужно выбрать одно (I know nothing / I don’t know anything). В русском же норма требует связки: ничего + не знаю. Это не просто особенности языка. Это — граница между мирами.
1
Западноевропейские языки нормировались под влиянием латинской традиции. Поднимая восстание против клира, Просвещение мечтало о языке как точной, научной системе. В этой парадигме отрицание часто описывалось в терминах рациональной, математической логики: минус на минус даёт плюс. Дождь либо идёт, либо не идёт. Фраза "неправда, что дождь не идёт" логически возвращает нас к исходному факту: дождь идёт. Второе отрицание снимает первое.
Русская фраза "Я ничего не знаю" работает иначе: она опирается не на римскую, а на византийскую традицию. Отрицания не отменяют друг друга, а накапливаются и усиливают свой эффект: азъ ничтоже не вѣ́мъ. Тут важнее не формальная логика, а сила акцента и интонации — речь, отточенная в литургии и рассчитанная на то, чтобы качать паству. “Я ничего не знаю” — это усиление: “я не знаю вообще ничего”, т.е., тотально, совсем. Стоит ли удивляться, что у Гегеля "отрицание отрицания" даёт синтез, а у большевиков — пущее обнуление?
Русский литературный стандарт складывался в 18–19 веках и сохранил то, что для носителей звучало естественно, включая негативное согласование, подкреплённое престижем церковного регистра. Связанные с ним формы легли в “национальную” риторику своего времени. “Безбожники” XX века могли говорить: "Да здравствует учение Ленина!" (вариант библейского "Да будет…") и называть город Ленинградом, соединяя церковное "-град" с именем атеистического вождя, занявшего место царя в топониме.
2
Не зная истории языка, "западники" продолжают разоблачать "нелогичность" и "противоречивость" русских политических дискурсов — и навязывать обществу чуждое ему мышление своих кормчих.
Междоусобица украинского с русским — это семейная свара. У обоих народов во рту всё равно живут Кирилл и Мефодий, а не Иероним и Августин Кентерберийский. "Ми — інші!". Конечно. Но инаковость эта — как между "бордюром", "бровкой" и "поребриком". Украинское "інший" — потомок праславянского *jьnъ (‘другой’): отсюда же — русское "иной". А русское "другой" — от праславянского *drugъ (‘другой/второй’; от того же корня — "друг"): укр. "другий", "друзі". Конструкция "братские народы" — не только пропагандистский штамп, но и лингвистический факт, который объясняет общую лиричность славянского сознания.
Поэтому "поэт в России больше, чем поэт". Поэтому западноевропейский романтизм превращается в теологию восточноевропейского национализма, а не в песенку под окном возлюбленной. Поэтому символисты — сборище хипстеров из парижской кафешки — получают у нас эквивалент в виде мистических пророков. Поэтому мир не перестаёт залипать на Толстого и Достоевского с их "загадочной русской душой", способной гаснуть и гореть одновременно.
Русская речь апеллирует не к мозгу — она давит на сердце. Это — интересное, странное и культурно значимое окно в иной тип мышления и чувствования. Славяне — это не про 2+2=4. Это про то, что ночь бездонна, дух во всём, и я люблю тебя как жизнь и смерть.