1
Беседа не сводится к фигурам говорящего и слушающего. Собеседники меняются ролями. Создают пространство разговора. Включают и исключают из него людей.
Разговор в кафе включает в себя всех посетителей. Их присутствие влияет на то, кто, что, как, и кому говорит. Шёпот исключает лишних.
Одни и те же люди говорят разное по-разному, в зависимости от того, где происходит разговор: на работе, в парке, или в постели.
Политик говорит на камеру с бабулькой из толпы, но не бабулька является его адресатом, а толпа и зрители, с которыми он говорит через бабульку и камеру.
Когда Путин произносит речь — кто говорит? Формально — Путин. Но также — те, кто написал для него речь.
В общем, разговор — сложный феномен, чьи границы и участники не однозначны. То как мы понимаем социальную интеракцию зависит от масштабирования: степени приближения к разговору как объекту исследования.
2
Масштаб задаёт аналитическую рамку. Нужно проанализировать разговор. Но что это значит конкретно? Анализ слов, которые звучат? Помимо слов, есть интонации и жесты; положение тела, движение взгляда, всякие "эм" и "хм"; социальная и культурная принадлежность собеседников — порядок, в котором они живут; их отношения друг с другом и миром.
Отсюда — желание учёного приблизиться к объекту, и необходимость сузить фокус: анализировать не миллион бесед, а одну, и не два часа, а пять минут или секунд.
Это, однако, может запереть исследователя в "огрызке" феномена: с хвостом слона, изучая который он производит "знание о слоне"; онтологизирует масштаб, создавая паракосм — рукотворный мир, чей слон — лишь хвост: часть целого; автономия, чья связь с миром не ясна, но служит основанием для выводов о мире.
Как в переписке: тебе отвечают коротким “Ок”, и ты читаешь это как холодность или раздражённость — строишь историю про ваши отношения на основании одной реплики; а потом выясняется, что человек просто отвечал на бегу... Так "хвост"("Ок") становится "слоном" (диагнозом отношений).
Но как иначе объять целое мира, если и в его "зерне" содержится необъятная вселенная данных?
3
Антрополог Майкл Лемперт приводит другой пример — понятие "микроагрессии": маркер “микро” здесь может звучать так, будто речь идёт о чём-то маленьком и незначительном — хотя в действительности микроагрессия обладает очень даже значительным, кумулятивным эффектом.
Это и есть онтологизация масштаба: “микро” начинает восприниматься не как аналитическая установка в отношении явления, а как его “естественный размер”, что затем влияет на то, как мы оцениваем его значимость.
Какова связь между микро-агрессией (например, практикой перебивать женщину в разговоре) и макро-агрессией (статистикой изнасилований)? Что первично — патриархат или домашние побои? Неуважительная интеракция, складывающаяся в систему угнетения, или система угнетения, задающая неуважительную интеракцию? Ответ на эти вопросы зависит от "политики масштаба".
4
Оперируя такими макро-категориями как расизм или мизогиния, многие приходят к осознанию своего бессилия перед неуловимой машинерией, на которую указывают эти абстракции. В этом состоянии легко забыть, что жизнь в обществе состоит из повседневных микро-интеракций, и это — тот уровень, на котором субъект может действовать и что-то менять, пребывая в коммуникации с другими.
Я не могу остановить патриархат. Но я могу помыть посуду или корпускулу дитяти.
Я не могу остановить капитализм. Но я могу вступить в профсоюз, и добиться лучших условий труда в коллективе.
Я не могу остановить войну. Но я могу отказаться от риторики расчеловечивания, которая обрекает меня на насилие.
Всё это указывает на фрактальную диалектику: в малых формах творится и воспроизводится паттерн больших структур. Именно поэтому спор о масштабе — это спор о причинах, следствиях, но главное — о том, где действие возможно.